"Почтенный профессор"

Не думаю, что я смог бы обойтись без преподавания. По чисто психо-логическим причинам - мне надо иметь хоть что-нибудь, чтобы сказать себе, когда нет идей и ничего не выходит: "По крайней мере, я живу и что-то делаю, я приношу хоть какую-то пользу".

В 40-х годах в Принстоне я видел, что происходит с великими умами из Института высших исследований. Там специально собрали самых выдающихся ученых, дали им прекрасный дом на опушке леса: ни занятий со студентами, ни каких бы то ни было обязанностей. Бедняги могли сидеть и спокойно думать в свое удовольствие. Неплохо? Но вот у них какое-то время нет идей. Все возможности для работы есть, а идей нет. По-моему, в такой ситуации зарождаются комплекс вины и депрессия, и начинаешь беспокоиться, что идеи не приходят. Но ничего не получается. Идей все равно нет.

Ничего не выходит, так как нет реальной деятельности и необходимости решать конкретные задачи: нет контактов с экспериментаторами, не надо придумывать ответы на вопросы студентов. Ничего нет.

В любой умственной работе бывают моменты, когда все идет хорошо, я мы полны замечательных идей. В это время преподавание мешает и раздражает больше всего на свете. Но потом наступают более длительные неплодотворные периоды, идеи не рождаются, и, если вообще ничего не делать, сойдешь с ума. Нельзя даже сказать себе: "Я учу своих студентов".

Когда преподаешь, можно думать о самых простых вещах, в которых очень хорошо разбираешься. Это даже развлечение и удовольствие. Совсем неплохо обдумать все эти простые вопросы еще раз. Нет ли лучшего объяснения? Нет ли связанных с этой темой новых проблем? Нельзя ли тут придумать что-нибудь новое? Про простые вещи легко думать. Если вы не можете придумать ничего нового, не беда: студентам можно рассказать, что вы думали об этом раньше. Если вы придумаете что-то новое, будет тем более приятно.

Вопросы студентов часто побуждают к новым исследованиям. Часто это глубокие вопросы, к которым я и сам время от времени возвращаюсь. Так что и мне полезно опять подумать над ними и посмотреть, не продвинусь ли я в их решении на этот раз. Студенты могут сами не до конца понимать глубину вопроса или тонкости, над которыми я размышляю, но они напоминают мне о проблеме, задавая вопросы из смежных областей. Не так-то просто бывает самому себе о ней напомнить.

Так что я считаю, что преподавание и студенты помогают жить, и я никогда не согласился бы оставить преподавание. Никогда.

Я был очень молодым профессором, и мне приходилось трудно в Корнеллском университете.

Как бы то ни было, я начал читать курс "Математические методы в фи-зике" и еще один курс, - кажется, "Электричество и магнетизм". Кроме того, я собирался заняться наукой. Перед войной, когда я получил докторскую степень, у меня было много идей: я придумал, как заново сформулировать квантовую механику при помощи интегралов по траекториям, и было много вещей, которыми я хотел заняться.

В Корнелле я готовил свои лекции, ходил в библиотеку читать "Тысячу и одну ночь" и любоваться проходившими мимо девушками. Но когда приходило время заняться наукой, я не мог приступить к работе. Я был усталым, мне было неинтересно. Я не мог заниматься наукой! Это продолжалось, как мне тогда казалось, несколько лет. Теперь, оглядываясь назад и сопоставляя даты, я вижу, что это не могло тянуться так долго. Может быть, теперь я и не обратил бы на это особого внимания, но тогда казалось, что это никогда не кончится. Я просто никак не мог взяться ни за одну задачу. Помню, я написал одно или два предложения о какой-то задаче с гамма-лучами - и не мог продолжить. Я был убежден, что война и все остальное (смерть моей жены) просто меня опустошили.

Теперь я понимаю все гораздо лучше. Прежде всего, молодой человек не отдает себе отчета в том, сколько требуется времени, чтобы подготовить хорошие лекции, особенно в первый раз, и прочитать их, и придумать хорошие экзаменационные вопросы, и проверить, имеют ли задачи решения.

Я читал хорошие курсы, я помногу думал над каждой лекцией. Но я не понимал, что это большая работа! И вот я чувствовал, что выдохся, читал "Тысячу и одну ночь" и был глубоко несчастен.

В это время я то и дело получал предложения перейти на место с более высоким окладом в другой университет или в промышленную фирму. И каждое такое предложение делало меня еще несчастнее.

Я говорил себе: "Ну вот, мне делают такие замечательные предложения и не понимают, что я выдохся. Конечно, я не могу на них согласиться. От меня ждут каких-то достижений, а я ничего не могу достичь! У меня нет идей...".

Наконец, пришло приглашение из Института высших исследований. Эйнштейн... Фон Нейман... Вейль... Все эти великие умы! Они пишут мне и приглашают быть профессором там. И не просто профессором. Каким-то образом они узнали о моем отношении к Институту (что он слишком теоретический, что там недостаточно настоящей работы и реальных проблем). И вот они пишут: "Мы понимаем, что значительная часть Ваших интересов связана с экспериментальной работой и преподаванием. Мы специально договорились, чтобы Вы были у нас на особом положении. Половину времени Вы можете работать в Принстонском университете, а половину - в Институте".

Институт высших исследований! Особое исключение! Положение лучше, чем даже у Эйнштейна! Это было идеально. Это было прекрасно. Это было абсурдно!

Это было абсурдно. Другие предложения огорчали меня, но не до такой степени. Там от меня тоже ждали каких-то достижений. Но это предложение было совершенно смехотворно - оно требовало от меня абсолютно невозможного, оно было бесконечно далеко от реальности. Другие предложения были просто ошибками; это было нелепостью и абсурдом! Я пошел бриться и смеялся, думая о нем.

А потом я подумал: "Да ведь их представления обо мне совершенно фантастичны, они ждут от меня невозможного. Я не обязан оправдывать их ожидания!".

Это была блестящая мысль. Я не обязан добиваться достижений, чтобы угодить другим. Я не обязан оправдывать их ожидания. Это их ошибка, а не мой недостаток. Я не виноват, что Институт высших исследований ждет от меня слишком многого. Это явно ошибка. И как только мысль об ошибке пришла мне в голову, я понял, что это справедливо и по отношению ко всем другим местам, включая и мой собственный университет. Какой я есть, такой есть. А если они ждут от меня чего-то хорошего и готовы за это платить - что ж, это их проблемы.

В тот же день, по чудесному совпадению, Боб Вильсон, заведующий лабораторией Корнеллского университета, который, может быть, услышал, как я рассуждал об этом, а может, просто хорошо меня понимал, попросил меня зайти к нему. Он сказал мне вполне серьезно: "Фейнман, Вы хороший преподаватель, Вы хорошо работаете, и мы очень довольны. Сбудутся ли другие наши ожидания - дело случая. Приглашая профессора, мы, естественно рискуем. Получится - хорошо, не получится - плохо. Но Вы не должны беспокоиться о том, что Вы делаете и чего не делаете". Он сказал все это гораздо лучше и избавил меня от чувства вины.

А потом я подумал: "Сейчас физика как-то раздражает меня, но ведь мне нравилось заниматься физикой. Почему мне это нравилось? Это была игра. Я делал то, что мне хотелось. Мне было неважно, какое значение это имеет для развития ядерной физики. Важно было, чтобы мне самому нравилось и было интересно. Например, еще в школе, увидев, как вода вытекает из крана сужающейся струёй, я заинтересовался тем, что определяет ее кривизну. Оказалось, это довольно легко посчитать. Мне не нужно было этим заниматься, это не имело значения для развития науки. Кто-то уже давно это рассчитал. Все равно: я придумывал задачи для собственного удовольствия.

Так у меня появился новый взгляд на вещи. Теперь я выдохся и никогда ничего не достигну. Ну что ж, у меня неплохое положение в университете, мне нравится преподавать. И я буду относиться к исследованиям, как к развлечению. Я буду заниматься физикой, когда мне захочется, не беспокоясь о том, насколько это важно и нужно.

На той же неделе я был в кафетерии, и какой-то парень, дурачась, подбросил тарелку в воздух. Тарелка вращалась и покачивалась, и по красной эмблеме Корнелла на ее донышке я отчетливо видел, что она качается с меньшей частотой, чем вращается.

От нечего делать я стал рассчитывать движение вращающейся тарелки. Оказалось, что при малых углах покачивания частота вращения в два раза больше частоты качаний. Это следовало из сложного уравнения. Тогда я подумал: "А нельзя ли понять, почему получается два к одному на более общем уровне, исходя из законов динамики?".

Не помню, как именно, но я, в конце концов, выяснил, как все ускорения уравновешиваются и дают два к одному. До сих пор помню, как я пришел к Гансу Бете и сказал: "Послушай, Ганс! Я заметил интересную вещь. Вот тарелка. Она вращается так, а два к одному получается, потому что...". И я показал ему уравнения.

Он сказал: "Фейнман, все это очень интересно, но для чего это? Зачем ты это считаешь?"

Я сказал: "Ха! Да не для чего. Я считаю просто так, для удовольствия". Его реакция меня не обескуражила. Я твердо решил получать удовольствие от физики и делать все, что захочется.

Я продолжал трудиться над уравнениями качающейся тарелки. Потом я стал думать, как движутся электроны по теории относительности. Потом - об уравнении Дирака в электродинамике. А потом о квантовой электродинамике. И вдруг оказалось (все это произошло очень быстро), что я "играю", - а на самом деле работаю, - с теми же старыми задачами, которые я так любил и которыми перестал заниматься, уехав в Лос-Аламос. Это были задачи, связанные с темой моей диссертации, старые, чудесные задачи.

Это не требовало усилий. Это была легкая игра. Как будто откупорили бутылку, и все стало свободно выливаться. Я почти сопротивлялся этому. Я не думал, что делаю что-то важное, но время показало, что это было важно. Диаграммы и вся деятельность, за которую я получил Нобелевскую премию, выросли из этого баловства с качающейся тарелкой.